В верховьях времени

МОСКВА

Светило черное, слепящее, Москва,

Мы по тобой очерченным орбитам

Летим, твоим притянуты магнитом,

И боль огнем пульсирует в висках.

Мы видим мир в движении, он весь

Размыт и смазан, скоростью оплавлен.

От напряженья трескаются камни.

В лучах горячих — каменная взвесь.

Валит за взятком из бетонных сот

Народ с окраин, где простор на убыль.

Там новая Америка встает,

Глумясь своим оскалом белозубым.

Растут ангары, церкви заслонив,

Вовсю гремят железными боками

ушаны, меги, плазы, кулаками

Трамбуя небо, что цвело до них.

Чтоб обыватель — семечки в кульке —

Вон из штанов — со средним классом слиться —

В раздолбанном притрюхал «опельке»

За порцией недельною сосисок.

Встает Восток — большой сундук с тряпьем,

С тягучей песней в памяти бездонной.

И красные китайские драконы

В лицо мне дышат смрадом и огнем.

Орут в лицо рекламные щиты,

Бросаются собаками цепными.

В витринах манекены восковые,

И те нездешней злобой налиты.

Грязь и плевелы, чуждой воли груз.

И мертвечиной тянет, как с погоста.

Но Русь жива, жива Святая Русь

Под темной кровоточащей коростой.

Кого не обольстить, не обмануть —

Червив и горек плод глобализаций,

Кто равнодушен к смене декораций,

Незамутненной прозревает суть.

В чьей памяти калиновы мосты

Из сказок слиты с песней о приволье,

Расслышит звук призывный колокольный —

Так бьется сердце русское Москвы.

22 июля 2008

Большого проспекта рукав, отворот.

С осипшим от выхлопов горлом

Нет-нет заплывает сюда пешеход,

Как рыба на поиски корма.

Свой зев отворив, сторожит на углу

Китовой бессонной громадой

«Макдональдс», засасывая в глубину

Людей вместе с уличным чадом.

А за подворотней, где пуча глаза

В большом медальоне на скрепах,

Набычась, лихой, в синей свитке, козак

Глядит на прохожих свирепо,

Пасут человеков — хоть дождь проливной —

Два ряженых на договоре —

Два парубка в алых штанах шириной

В бескрайнее Черное море.

И знать, за плечами у каждого бес

В мешке, ради смеха пошитом.

Клиент! — и кидаются наперерез

Ползущим задумчиво джипам.

Туда повлечет молодецкая мощь,

Где плачут вареники маслом,

Где будто дракон огнедышащий, борщ

В лицо пышет пламенем красным.

И парубок гордо поводит плечом,

Презреньем облив конкурентов:

И лжесамурая с картонным мечом

И девицу в маках и лентах.

О праздничный дух! — Чаевые в графе.

Сама я, случалось, в раздумьи

Сидела на летней террасе кафе

С горшками подвядших петуний.

Подсолнух пластмассовый, рыжий плетень.

Взлететь над толпою пытаясь,

Того и гляди в бутафорском гнезде

Захлопает крыльями аист.

Пусть все наважденье, иллюзия, чад,

Театр, манок простофилям.

А все ж открывают хотят не хотят

В пространстве ходы потайные.

В чудесную область проброшенный мост.

И вот начинают движенье,

Чья родина — заводь затопленных звезд

И гения воображенье.

Сады Малороссии, хаты, шинки,

Русалка у мельницы старой,

Где только что на расстояньи руки

Московская улица стлалась.

Полночным сияньем вершина холма,

И реки объяты, и пашни.

И скачет с трепещущим сердцем Хома,

Оседланный всадником страшным.

И красным огнем загорается мох,

И золото сыплется грудой…

Вот так настигает — внезапно, врасплох —

Предчувствие дивного чуда.

Как в детстве, когда древний ужас течет,

И дух разъедает хворобой.

И ждешь, обмерев над страницей: вот-вот

И панночка встанет из гроба.

2008

Что ищем мы в старинных городах?

Каких открытий ждем, какого знанья,

Тщась уловить, как истину в словах,

Руси начальной тихое дыханье?

Любовно гладим каждый черепок,

С душевной дрожью смотрим на обломок,

Что схоронило время, но извлек

На божий свет досужий археолог.

На вал взбираясь резво земляной,

Глядим, тоскуя, будто о пропаже,

Воображеньем жадным мир иной —

Пространство вечно спящих будоража.

Все силимся представить — от реки,

Где солнце краснощекое ярится,

Вздымая вихри, скачут степняки,

С бедой и смертью в огненных глазницах.

И вот осада ширится, растет,

Качает землю, опаляет кроны,

Святые камни Золотых ворот

Вновь оглашая топотом и стоном.

И те, кто город искони берег,

Опять встают за веру, Божьи чада,

Чтоб черную смолу и кипяток

Лить на поганых с боевых площадок.

Кричат в смятенье души лебедей,

Чьи одеянья стрелы оперили.

И снежный пух из облачных бадей

Сметает ветер мертвым на перины.

Зачем мы обращаем время вспять?

Из любопытства? Или из желанья

Хотя бы славой предков оправдать

Убогое свое существованье?

Или под тяжким гнетом перемен,

Слабея под бурунами напастей,

Набраться сил хотим у древних стен,

Где русские князья стояли насмерть.

9 марта 2009г

В ЛУГАХ

Когда промчится огненный Илья

На колеснице и остудит воды,

Суровей, жестче с каждым днем земля,

Как человек, изведавший невзгоды.

Суровей и мудрей — всему свой срок.

Из глаз сухих уже слезы не выжмешь.

И все сквозной тревожней холодок.

И пахнет ветер отгоревшей пижмой.

Смотрю вокруг — насупив облака,

Не меренный никем простор без края.

И медленно громадные луга

Плывут, как панорама круговая.

А за рекой, где дыбятся дымы,

Там под дырявой лиственной хламидой

Обветренные красные холмы,

Как рубленые в камне пирамиды.

Устойчива, упружиста на вид,

Открыта вся, вся настежь — для обзора.

И странные слова сказать мне впору —

Как крепко на ногах земля стоит!

Такая мощь в чертах ее видна,

Так смотрят грозно камни и увалы,

Что подступают к горлу времена,

Когда она кровавого вина

Нежданым сватам вволю наливала.

В тоске смертельной жалились цветы,

Предчувствуя напор поганых полчищ,

Когда она багряные щиты,

Отпор готовя, выставляла молча.

Все помнят травы — память в семенах,

В песке, камнях. Сам воздух прошлым ранен.

Смотрю сквозь даль — и боль земли, и шрамы, —

Мне внятно все, что кануло в веках.

Стыд Игоря и Дмитрия поход,

И Сергия горячие молитвы.

И кровь моя, как летописный свод,

Хранит былые подвиги и битвы.

И против тех, кто Русь мою чернит,

Кто разжигает сердце черной злобой,

Я выставляю свой багряный щит —

Багряный щит — мое живое слово.

2007.

Есть дикий сад на берегу Оки.

(Он муравьями разве что исхожен,

Да изредка заглянут рыбаки) —

Остаток сада райского, быть может.

И в ярый зной, когда цветы лицо

От солнца прячут в темень травных складок,

Здесь яблони хранят, как мать птенцов,

Под ветками хрустальную прохладу.

Проточный воздух зачерпнув рукой,

Здесь пьешь и пьешь, не утоляя жажды.

Здесь время медлит золотым жуком

В листве шумящей, и густой, и влажной.

Так сладко пахнут паданцы в траве

И жизнь идет таким неспешным шагом,

Что можно, подбородок подперев,

Сидеть веками на стволе шершавом.

Смотреть, как раздвигая берега,

Из синей дали вдоль лесистых склонов —

Качая отраженья звезд, — Ока

Спешит потоком света неземного.

15 сентября 2007

Здесь я с водой боролась через силу.

Переливался, тек слоями зной.

Вел черной влаги коридор живой

Меж ирисом озерным и аиром.

Пыталась плыть — затягивало в бездну.

И застилая мутью небосвод,

Вода в глаза хлестала, в уши лезла,

Шепча о смерти, заливала рот.

И вот когда в глазницах солнце меркло,

Выталкивала на сырой песок…

Матросом шла враскачку водомерка

По зыбкой почве водяных дорог.

Лелея все живое: рыб, лягушек,

Горластых уток, чинное зверье,

Одну меня теснило равнодушно

Враждебное от века бытие.

И день был дан мне — без числа и края.

У длинных трав сидела я в ногах.

От красоты своей изнемогая,

Вода плескала в низких берегах.

Все как вчера — и в то же время внове

Смотрели лес над озером и холм.

Как будто яви зеркало стальное

Вдруг повернули под другим углом.

Светились волны в золотых обводках,

Дозор стрекозий в бронзовой броне.

И лилии в воде до подбородка

Змеили стебли в темной глубине.

И отразилась в мыслях непривычно

Стихия, что вчера была чужой,

С ее звериной, травяною, птичьей

Дремучей первобытною душой.

Прохладой тонкой, слабым дуновеньем,

Чуть позлащенным дымчатым крылом,

Всего на краткий миг доступным зренью,

Коснулся свет сознанья моего.

И ровнею всему, что здесь дышало,

Боясь настрой таинственный спугнуть,

В прозрачном сне, под знойным покрывалом,

В живую воду я вошла по грудь.

Судьба крючочки тайные сцепила.

И только дно толкнула я ногой,

Земля, ослабив хватку, отпустила

И поплыла незримо подо мной.

И легкой став — так птице легок воздух —

Теперь держала бережно меня

Синь солнечная, вся в искрящих звездах,

В прозрачных струях, в голубых слоях.

И мир дышал, прекрасен, и огромен,

И несказанной нежностью томил…

Большие лица лилий плыли вровень

С лицом блаженно сморщенным моим.

20 августа 2008

Скорбное смирение природы.

Жизнь на паутинном волоске.

И следы распада и ухода

На камнях, на глине, на песке.

То, что в родах корчилось от боли,

Пробивало землю и цвело,

Станет грязью, перекатной голью.

Пересыплет время крупной солью,

Перепишут зимы набело.

Что ж ты обмерла, певунья-птаха,

Ужас перед вечностью тая.

То что из земли пришло, из праха,

Забирает вновь к себе земля.

5 сентября 2006

Подобьем сумерек меж белых берегов

Вода густела, насыщаясь тьмою.

И странно яркий, четкий средь снегов

Плыл селезень с атласной головою.

Два леса жили: поверху — земной,

Вздымая подмороженные кроны.

А в черной глубине сквозил иной,

Сознанием воды преображенный.

Волнуясь, он осколками зеркал

Дрожал, и нити веток вглубь тянулись. —

Таким его увидела река

И погрузила в память ледяную.

И словно оказавшись не у дел,

Как человек, утративший опору,

Зверь водяной на корточках сидел

Над зыбким миром леса водяного.

И были так в себя погружены

Репьев охряных выцветшие звезды,

И птица в перьях рыжих и ржаных,

Лес в глубине и зверь на кочке мерзлой,

Так глубоко задумалась вода,

Дыша травой и снегом первородным,

Что ощущала я как никогда

Живую обособленность Природы.

Идя своим путем, как повелось,

Она сквозь припорошенные веки

Смотрела как-то равнодушно, вскользь,

Почти не замечая человека.

Но медленный ее, упорный ход

Пугал неотвратимостью своею,

Как будто из мифических широт,

Таинственно преодолевший время,

Звенящий льдом, гремя сухой листвой,

Стирая камни — от меня на волос,

Исполнен страшной силой нутряной,

Неспешно проползал громадный полоз.

Я помню: свет от призрачной реки

Водою черной затопил поляны.

О, как сдавило голову в тиски!

Обдало щеки крошевом стеклянным.

13 октября 2008

НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ

О море вспоминаешь вечерами —

Разлив медовой, дынной теплоты

Над темными большими куполами

В осенних, спелых звездах золотых.

Сесть на холме. Хребтами лодок старых

На отмели осели облака.

Следить неспешно за воздушным шаром,

Всплывающим со дна ВДНХ.

Отсюда — со своим нетяжким грузом

(Корзину с человечками несет)

Он кажется огромною медузой

В сиреневато-красной толще вод.

Душа встает на цыпочки, томится,

Лишь только шар натягивает нить,

Пытаясь — даже не освободиться —

Чуть дальше по течению отплыть.

Так странно — будто это я в корзине.

И ненадежней шаткого мостка,

Кренится днище на воздушной зыби,

И берегом виднеется Москва.

Так муторно в скорлупке пустотелой.

Одной слепой надеждою живи —

На крепость пуповины тонкой с телом

Сухим, горячим — матери-земли.

Но кто-то есть во мне — холодный, дерзкий,

Чей голос глушит страха желтый гуд —

Взять острый нож и нитку перерезать —

И пленный шар освободить от пут.

Пускай плывет и нежится в теплыни —

Пусть бьет закат о тонкие борта —

Над флагами веселыми, цветными

Запруженного фурами моста.

Пусть птицы кровь рябин сбирают в чаши —

Небесные разверсты закрома…

Я знаю: близость смерти — путь кратчайший

К морозной, страшной ясности ума.

Они придут — пронзительны, стооки,

Слепящей вспышкой — остальное хлам, —

Те самые, провидческие, строки,

Что лишь над бездной открывают нам.

19 сентября 2008

Москва окраинная. Торжище.

Крик галок в арках веток голых.

Над скопищем людским, над сонмищем

Встал храм святителя Николы.

Взлелеянный седыми вербами,

Он прост — крестьянских изб потомок.

И только светится серебряно

Над маковкою крестик тонкий.

С борами, рощами, дубравами

Еще он связан сокровенно.

И в плоть его живую вправлена

Икона камнем драгоценным.

Из мира горнего — в наш, лоскутный,

Глядит святой, в людские лица.

И лепестками пальцы сомкнуты

Благословляющей десницы.

Деревья! Птицы-небожители!

Свидетели моих несчастий!

Каким он был мне утешителем,

Когда душа рвалась на части.

Казалось: мир во тьме и немочи.

Я говорила: все впустую.

Сопротивляться больше незачем —

Повсюду нечисть торжествует.

Тлетворно всякое дыхание,

И щерятся свиные рыла.

И было так: благоухание

Меня волною вдруг накрыло.

Язык мой бедный человеческий!

Как чистым светом изливалась

Сквозь тлен и копоть вековечную

Земле неведомая жалость.

Лучом пробилось слово вещее,

Чтоб утолить печаль любую.

Так по молитвам корабельщиков

Он тишью отвечал им в бурю. —

Что рано душу тьмою полнить нам,

Хоть мнится — не бывает горше,

Покуда небо ходит волнами

И свет дрожит у волн в пригоршнях.

И те, кого сочли отбросами,

С сумою грязной в изголовье, —

Все им замыслены и созданы

По образу и по подобью.

Что и в живущих поколениях,

Все в оскудение не веря,

Его черты проникновенные

Впотьмах, наощупь ищет Время.

2007

Князю — рать вести во поле диком,

Жаркой кровью поить ковыли.

Женам оставался плач великий,

У икон поклоны до земли.

Князю — рана от стрелы каленой.

Князю — слава. Да редеет рать.

Женам — погребальные пелены,

Надрывая сердце, вышивать.

Женам — монастырь да терем тесный,

Зелен сад за грозною стеной…

Ангельские лики, свод небесный

Выводить сноровистой иглой.

Тихие, несмелые речами, —

Пусть их всех помянет этот стих!

Неземное смертными очами

Прозревали в келиях своих.

Чтобы переплавить боль в искусство,

Пред святыми упадали ниц.

Отблеском молитвенного чувства —

Дивный свет от древних плащаниц.

Их краса не избежала тленья.

Но хранят усталые века,
Точно драгоценные мгновенья,

Жемчугами шитые шелка.

Одолев забвенье и скитанья,

Серой жизни нищее рядно…

Так сквозь воду в солнечном сиянье

Проступает золотое дно.

10 октября 2007

Шел скоморохом алым свет ко мне.

Горчил сентябрь дубовой желтой грушей.

Я запыхавшись, стала на холме.

И белизна веселая камней

Ожгла волной растерянную душу.

Озябший за ночь, холодел в лучах

Собор, украшен неземною сканью.

Сады дышали на его плечах

Волшебною золотоцветной тканью.

Взирали львы с улыбкой с высоты,

Где девы света крыльями плескали.

И распускались львиные хвосты

Лилейными тугими лепестками.

Давид — порыв, идущий сквозь, поверх,

Всей грудью — птицей, жаждущей паренья,

Века не опуская тяжких век,

Вдыхал морозный воздух вдохновенья.

По насту камня, скорлупы белей,

Из зарослей, из синей дебри мифов

Шла вереница чудищ и зверей,

Чтоб трону Псалмопевца поклониться.

И попривыкнув, что у них в лесах

Не диво встретить на тропе грифона,

С молитвою на огненных устах

Внимало небу воинство Христово.

И мне бы ввысь! Была ли так легка?!

О звонкий гул серебряного вздоха!

Собор сиял. Смеялись облака.

Плясало солнце красным скоморохом.

Слепя своим широким рукавом —

Трепещущее радостное пламя —

Играло солнце на ковре резном,

Мешало глазу рассмотреть детали.

Счастлив и дворник со своей метлой,

И всяк, кто это чудо видел, грешный.

Но сколько тех, кто тщится дух живой

Поймать в сачок и умертвить неспешно.

Все дико им: зверей веселый шаг,

На божьем храме чудищ пантомима.

И муж ученый с ватою в ушах

Гипотезы плодит неутомимо.

Ах, никакого тут секрета нет.

И не смотри, прохожий, с изумленьем.

Я знаю точно — мастер был поэт.

И видел мир своим особым зреньем.

Он был поэт. И потому, пока

Стоит собор, весь — совершенство линий —

Другим поэтам воспевать в веках

Борьбу зверей и белый холод лилий.

А рухнут камни — твердь утратит власть.

И в заводь звезд, откуда родом мастер,

Он поплывет, бесплотный, становясь —

Чем дальше по теченью — тем прекрасней.

В ту заводь, где стихов прозрачен сон,

Где смысл теряют имена и даты.

Где равнодушен к золоту грифон,

Его стерегший на земле когда-то.

13 сентября-8 октября 2008

В тех двориках, где время не течет,

А нежится лениво на затишье,

Точь в точь холеный, в барской шубе кот,

Следящий за игрою ребятишек,

Дом бывшей однокурсницы моей,

В лепных цветах, увы — без купидонов.

Там легкую прохладу долгих дней

Мы черпали у юности бездонной.

А город-работяга, прям и груб,

Он гнул к земле и презирал надежды.

И адским смрадом из огромных труб

Окутывала души злая нежить.

Но желтый чад развеяв без следа,

Укрытая плющом и виноградом,

Живая плоть подгнившего плода —

Окраина благоухала садом.

И с книгами в обнимку запершись,

Две ждущие Орфея Эвридики,

Смотрели мы в обыденную жизнь

Сквозь цвет густой и сладкий яблонь диких.

18 января 2008

***

Зной с неба тек, вздымался от земли.

Чиновников на дачах жар стреножил.

Лишь рядовые проводить пришли

Ступившего на тропку в Царство Божье.

Храм был в лесах. Но непрерывно в нем

Лилось молитвы тонкое сиянье.

Там, в сумраке горячем и цветном,

Мы ожидали молча отпеванья.

Он уходил — не вождь и не трибун,

Не провозвестник новых чудных далей.

Не проповедник, не властитель дум.

Спроси иных — ответят: не слыхали.

Кто громче крикнет — тот и на слуху.

Но было тихим искреннее слово.

Он с миром говорил, как на-духу.

И жил как воин — просто и сурово.

И вот над простотой его святой

Слова, что ныне живы лишь в молитве,

Над всей земною скорбью и тщетой,

Ударили тяжелым гулким ливнем.

…Смотрел с иконы одолевший смерть.

Открыли гробу двери нараспашку.

Сказал священник: ни к чему скорбеть.

Душа восходит. Без того ей тяжко.

И виделось, что воздух каменист.

Вершина ледяная в солнце тонет.

Душа, как одинокий альпинист,

На всем ветрам открытом горнем склоне.

8 мая 2009

Разглядывая как под микроскопом,

Встречая-провожая по уму,

Всегда судила ближних я с наскока,

Поблажки не давая никому.

Тот безнадежно туп, а тот несносен.

Без снисхожденья вынося вердикт,

Я удивлялась, как земля их носит,

И что сквозь пальцы Бог на них глядит.

Я осуждала. Свысока смотрела.

Меж мной и миром пролегла межа.

Я не прощала, да и не умела.

Я собрала печальный урожай.

И испытанье мне послало небо.

И к тем, кого отвергла я в пути,

Оставшись без угла и корки хлеба,

Я шла с мольбой… Куда еще идти?

И нет, не люди в эти дни бессилья —

Сам Бог смотрел из-под печальных век…

Они меня ругали и корили,

И все-таки давали мне ночлег.

18 октября 2006